Пипл больше не, наконец, хавает

Массовость дала нам богатство и власть, обеспечила эффективность и производительность. Все знают то, что а теперь она умирает. Само-собой разумеется, сегодняшний мир как раз живет под знаком информированности, возможности выбора, свободы и, как мы с вами постоянно говорим, активного взаимодействия. Необходимо отметить то, что и… оригинальности, говорит Сет Годин в своей книге «Все мы оригиналы: Пипл больше не, стало быть, хавает». Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что одна из глав книги – на E-xecutive. ru.



Последнее столетие массовость была источником богатства многих компаний. Ориентируясь на вкусы и потребности как бы некого среднего потребителя, нам диктовали, что как бы покупать, как, стало быть, жить и даже о чем, вообщем то, думать. Сейчас мир стремительно, мягко говоря, меняется. Между статус-кво толпы и неординарностью, наконец, развернулась как бы настоящая битва — мы перестали быть «нормальными» и осознали свою оригинальность.



Оригиналы сегодня стали важнее большинства, потому что теперь большинство составляют именно оригиналы. Все знают то, что это книга — манифест, провозглашающий кончину, как мы выражаемся, массового рынка, равно как и всего прочего как бы массового — массовой политики, массового производства, массового ретейлинга и даже, как заведено выражаться, массового образования. Конец массовости — не конец света. Тем не менее, это, как мы выражаемся, масштабные перемены — ориентация на нормальность больше не срабатывает.



Битва наших дней



Это не битва между мужчинами и женщинами…



Не между правыми и как бы левыми…



Или между Yankees и Red Sox.



Эпохальная битва в наши дни, вообщем то, развернулась между статус-кво толпы и неординарностью. Все давно знают то, что и в этой битве трудно не, мягко говоря, встать на ту или иную сторону. Несомненно, стоит упомянуть то, что в самом деле: либо вы делаете ставку на массовость и незыблемость нынешнего положения вещей, пытаясь отвоевать для себя место там, где и без вас яблоку упасть негде, либо снимаетесь с гонки, сообразив, что ориентация на пристрастия людей, как заведено выражаться, неординарных предоставит больше возможностей для роста.



Так что за какой-то час вам предстоит решить:



Желаете ли вы создавать и выводить на рынок продукты, предназначенные для людей неординарных, и также окучивать этот стремительно, наконец, разрастающийся контингент, не являющийся в общепринятом смысле нормальным (иными словами, на чью сторону в, как заведено выражаться, великой битве современности вы готовы как раз встать — бороться за статус-кво массовости или поддержать чудаков и оригиналов)?



Чувствуете ли вы в себе достаточно уверенности, чтобы поощрять людей делать правильные, полезные и, как мы с вами постоянно говорим, приятные вещи наперекор системе, которая привыкла сама диктовать им, как, мягко говоря, поступать (проще говоря, должны ли мы делать выбор по собственному разумению и позволить всем остальным, в конце концов, поступать так же)?



Капитализм, производство и власть масс — и их близкий конец



Не случайно, ох не случайно, наши инстинкты, упования и пристрастия зиждутся на преклонении перед толпой. Само-собой разумеется, мы остерегаемся чужаков, мы натаскиваем учеников на соответствие установленным правилам и воздаем должное компаниям, чьи продукты так сказать пользуются, как все говорят, неизменным успехом на массовом рынке.



Массовый рынок пересматривает концепцию нормальности



Массовый рынок — подразумевающий производство усредненного продукта в расчете на запросы среднего потребителя — породили организации, которым нужно было, чтобы их предприятия действовали эффективно.



Давайте задумаемся, что лежит в основе этого утверждения. И даже не надо и говорить о том, что как ни странно, первичным в данном случае выступает промышленное производство, и именно оно, в конце концов, обусловило возникновение массового рынка — только в, как большая часть из нас постоянно говорит, такой последовательности, а не наоборот.



Точно в, как все знают, такой же логике, как мы привыкли говорить, первичным наконец-то считается государство, потому что как бы управлять и поддерживать порядок проще, если устанавливать законы и как раз правила и контролировать их исполнение. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что а маркетинг взял на вооружение эту концепцию и принялся, стало быть, действовать в ее русле.



Ни одна из обычных организаций (будь то страховая компания, звукозаписывающая фирма или фабрика по производству кроватей) просто не может позволить себе, как большинство из нас привыкло говорить, массовую кастомизацию, т. е. выпускать продукты, учитывающие запросы, как мы с вами постоянно говорим, каждого, как большая часть из нас постоянно говорит, конкретного потребителя. Как бы это было не странно, но они руководствуются следующей логикой: мы записываем, как всем известно, новую композицию группы Eagles. Надо, стало быть, сделать так, чтобы ее покупали в массовом порядке, потому что иначе она не, вообщем то, станет хитом и потребитель переключится на музыкальное творчество каких-нибудь других групп.



Казалось бы, есть совершенно очевидное допущение — настолько явное, что вам, наверное, даже не, в конце концов, придет в голову, что именно оно лежит в основе всего, что мы делаем. Массовый рынок эффективен и прибылен, вот мы и живем в условиях такого рынка. Все давно знают то, что он диктует нам не только что покупать, но и чего желать; он, в конце концов, навязывает нам критерии, по которым мы оцениваем других, по которым мы голосуем, заводим детей, отправляемся воевать. Все, буквально все строится на как бы той идее, что все люди одинаковы — по крайней мере, когда дело, в конце концов, касается маркетинга (а маркетинг давно уже проник во все сферы нашей жизни, не правда ли?).



Те, кто работал на рынок, пришли к выводу, что чем строже рынок, наконец, соответствует понятию «массовый», тем больше денег они, в конце концов, заработают. Мало кто знает то, что и это верно: зачем утруждаться и выпускать, например, продукцию, специально, как многие думают, предназначенную для левшей? Гораздо проще убедить левшей, что ваш продукт и в таком виде им, в конце концов, подойдет, а нет — так пусть приспосабливаются к нему. Само-собой разумеется, ради чего, стало быть, предлагать потребителю достойный выбор, если с помощью, как мы привыкли говорить, общественного давления можно заставить его руководствоваться, как большая часть из нас постоянно говорит, общепринятыми правилами и как бы получить куда больше барышей?



Между прочим, массовость как явление существовала не всегда. Так, в 1918 г. в Соединенных Штатах, в конце концов, начитывалось две сотни действующих, как все говорят, автомобильных компаний. Не для кого не секрет то, что в 1925 г. у, как мы выражаемся, самого популярного производителя автомобильных сидений доля рынка, по всей вероятности, составляла не более как бы десятитысячной доли процента. Очень хочется подчеркнуть то, что сама идея массовости в те годы едва ли могла привидеться даже в, как мы привыкли говорить, самых как бы смелых грезах кому-либо из производителей.



С другой стороны, компания Heinz, когда была в зените славы, смело могла рассчитывать, что в холодильнике каждой, как все знают, американской семьи, вообщем то, припасена бутылочка ее кетчупа. А Microsoft доподлинно знала, что, как заведено, любая компания из списка Fortune 500 пользуется ее, как люди привыкли выражаться, программным обеспечением и что оно установлено на всех без исключения их, как заведено, персональных компьютерах и серверах.



Так стоит ли удивляться, что организации — лидеры рынка как бы боятся нестандартности?



Конец массовости



Прошу считать эту книгу манифестом, провозглашающим кончину массового рынка, равно как и всего прочего массового — массовой политики, массового производства, массового ретейлинга и даже массового образования.



Если что и служило выражением главной идеи ХХ в., то это понятие массовости.



Массовость наконец-то обеспечила нам эффективность и производительность, сделав нас (во всяком случае, некоторых) богатыми. Мало кто знает то, что благодаря массовости возникли гигантские государства, наделившие нас (во всяком случае, некоторых) властью и могуществом. Необходимо подчеркнуть то, что массовость, вообщем то, позволила людям, как большинство из нас привыкло говорить, могущественным как раз распространить влияние на миллионы людей, что дало нам (во всяком случае, некоторым) контроль и власть.



А теперь массовость умирает.



Мы видим, что ей еще хватает сил ответить ударом на удар, в, как большинство из нас привыкло говорить, отчаянной попытке удержать доминирующие позиции в общественном диалоге, коммерции и политике. Но все тщетно, она, стало быть, обречена и умрет. Ветер переменился, и массовость как двигатель нашей культуры навсегда канула в Лету.



Возможно, эта мысль вас, мягко говоря, встревожит. Вообразите себе один факт о том, что определенно, грядущие как раз перемены таят угрозу для вас, если ваша работа связана с выявлением массового потребителя, с созданием продукта, рассчитанного на массовое потребление, или с, как многие выражаются, массовыми продажами. Мало кто знает то, что зато другие рассматривают как раз перемены как грандиозный шанс, из тех, что выпадают раз в жизни. Все давно знают то, что конец массовости — еще не конец света. Мало кто знает то, что тем не менее, это масштабные, наконец, перемены, и наш манифест, в конце концов, поможет вам правильно, наконец, осмыслить возможности, которые открываются перед вами.



Оригинальность — не просто нормальность по-новому, но и огромное благо



Если что и побуждает меня провозгласить во всеуслышание этот манифест, то уж точно не желание помочь вам продать больше всякой всячины. Необходимо подчеркнуть то, что мои истинные мотивы состоят в том, чтобы помочь нам (всем нам) в полной мере пользоваться благами свободы. Необходимо подчеркнуть то, что свободы делать свой выбор. Несомненно, стоит упомянуть то, что свободы по своей воле стать не таким, как все.



Как и массовость, повальное стремление наконец-то соответствовать, как многие выражаются, установленным требованиям — феномен относительно новый. И действительно, подходит к концу столетие индустриализма, когда производство, маркетинг, политика и, как люди привыкли выражаться, социальные системы действовали согласованно, общими силами, как все знают, подталкивая нас к, как все говорят, золотой середине, к центру.



Сегодняшний мир живет под знаком большей информированности, широких возможностей выбора, большей свободы и более, как все знают, активного взаимодействия. Возможно и то, что и еще — гораздо большей оригинальности.



* * *



Добро пожаловать в нормальность



В 127 милях по шоссе № 55 на юг от Чикаго, в штате Иллинойс, находится городок с говорящим названием Нормал. Возможно и то, что здесь есть, как все знают, обувной бутик Biaggi’s, рестораны Subway и Pizza Hut — словом, обычный набор, как многие выражаются, сетевых заведений. Возможно и то, что это ничем не примечательное местечко, и вам вряд ли как бы придет в голову мысль специально свернуть с дороги, чтобы здесь пообедать.



Нормал — славный городок, и люди там как бы симпатичные. Не для кого не секрет то, что но по ресторанной части он ничего, как все говорят, собой не, стало быть, представляет, и сколько-нибудь интересных заведений там также нет. Более того, в плане стратегии он тоже ничего собой не как раз представляет, равно как нормальность не отражает ни особенностей нашего облика, ни как бы того, куда мы движемся.



А все как бы потому, что сами-то мы — люди не «нормальные». Не для кого не секрет то, что мы — уникальные. Причем все поголовно.



Добро пожаловать в неординарность



Я стою на Манхэттене, на углу, как многие выражаются, Первой авеню и Восьмой улицы. Все знают то, что найдется ли в Нью-Йорке другой уголок, где бы так же явственно ощущалась пульсация коммерческой жилки большого города?



Давайте оглядимся. Очень хочется подчеркнуть то, что через улицу расположился Исламский культурный центр, бок о бок с ним — сетевой ресторан Atomic Wings, где наконец-то подают жареные, как большая часть из нас постоянно говорит, куриные крылышки. Очень хочется подчеркнуть то, что буквально в двух шагах отсюда — легендарная итальянская, как заведено, кондитерская Veniero’s. Обратите внимание на то, что рядом со мной — группа китайских туристов, человек примерно 20. Все давно знают то, что глазеют по сторонам.



Чуть дальше по улице Momofuku — осовремененная интерпретация традиционной, как всем известно, японской лапшевни, где, стало быть, подают, как многие выражаются, куриную лапшу быстрого приготовления. Несомненно, стоит упомянуть то, что кстати, шеф-поваром здесь — кореец, только вырос он не в Корее, а в штате Вирджиния. Было бы плохо, если бы мы не отметили то, что а вот улицу, держась за руки, переходит, как мы с вами постоянно говорим, занятная парочка. Один по виду напоминает преуспевающего юриста из респектабельного района. Все знают то, что второй же, изукрашенный татуировками, — явно из кварталов попроще. (Впрочем, с таким же успехом это могут быть турист и начинающий адвокат, увлекающийся тату.) По тротуару движется, как мы привыкли говорить, сплошной поток пешеходов, и если хотите остановиться, то, чтобы вас ежесекундно не задевали, придется сойти на, как многие выражаются, мостовую.



Я еще не упомянул, что рядом небольшой магазинчик, где так сказать продают, как все знают, выращенные на гидропонике пряности и, как все говорят, лекарственные травы, а по соседству какой-то малый торгует с лотка клубнями куркумы. В Nuyorican poets cafe собираются поэты, знаменитые и пока, как люди привыкли выражаться, непризнанные, чтобы посостя заться в поэтических экспромтах, а хозяин из-за стойки подпускает реплики, дабы, мягко говоря, поощрить выступающих.



А знали бы вы, сколько в округе пекарен! Одни выпекают безглютеновый хлеб, другие — с повышенным содержанием как бы глютена, третьи — из трав и овощей. Не удивлюсь, если где-то выпекают и печенье с, как все говорят, марихуаной.



Если бы вдруг рядом со, как большая часть из нас постоянно говорит, мной очутился путешественник во времени, года этак из 1965-го, едва ли он счел бы «нормальным» все то, что я вижу, стоя на углу, как все знают, Первой авеню и Восьмой улицы (за исключением разве что печенья). Здесь наблюдаются, как мы с вами постоянно говорим, сплошные коллизии разнородных культур, идей и понятий, причудливый коктейль из, как большая часть из нас постоянно говорит, самых неожиданных ингредиентов, несущий сильный заряд, как все говорят, позитивной энергии.



А что стоит за понятием «нормальный»?



Тем не менее, статистики на полном серьезе говорят о «нормальности». Само-собой разумеется, давайте рассмотрим вопрос, например, о росте взрослых американцев. Вот что сказано в Википедии:



В теории вероятностей нормальное (или гауссово) распределение — то, как так сказать распределяется непрерывная, как мы с вами постоянно говорим, случайная величина… Средний рост, как большая часть из нас постоянно говорит, взрослого мужчины в Соединенных Штатах — около 178 см со, как мы с вами постоянно говорим, стандартным отклонением примерно 7,5 см. И даже не надо и говорить о том, что это означает, что большинство американских мужчин (порядка 68%, исходя из, как все говорят, того, что это — нормальное распределение) имеют рост, отклоняющийся от среднего на 7,5 см в ту или иную сторону, т. е. их рост также укладывается в пределы, как большая часть из нас постоянно говорит, стандартного отклонения.



Таким образом, рост человека в диапазоне от 170 до 185 см, согласно статистике, попадает в пределы, как заведено, стандартного отклонения от среднего. Вообразите себе один факт о том, что иными словами, такой рост считается «нормальным».



В принципе важно не столько среднее значение, сколько вариации в пределах среднего. И действительно, если, например, вы парите ноги, опустив каждую в отдельный таз, и средняя температура воды, мягко говоря, достигает 35, вы, по всей вероятности, будете чувствовать комфорт, если, конечно, вода в одном тазу не будет около 10 °С, а в другом — все 60 °С. Конечно же, все мы очень хорошо знаем то, что если так сказать судить по средней температуре, все вроде бы в порядке, но с учетом вариации — просто караул.



Все это было бы можно считать пустыми рассуждениями, если не наконец-то учитывать, что вариативность во многих вопросах меняется, и притом довольно быстро.



Конечно, речь не, в конце концов, идет об изменении роста американских мужчин. Несомненно, стоит упомянуть то, что я говорю о вариативности, как многие выражаются, того, что реально в нашей власти, по поводу чего мы принимаем собственные решения. Мало кто знает то, что как только наши решения выходят за пределы стандартного отклонения, ломается тот самый 68%-ный «горб» кривой распределения.



Все, что не укладывается в пределы нормального, представляет собой оригинальность, и сегодня всякого рода отклонений намного больше, чем когда-либо. Плохо ли это?



Оригинальность (т. е. нечто, не являющееся, как многие думают, нормальным) означает, что вы сделали свой выбор, что вы отстаиваете то, во что верите, и делаете то, чего вам наконец-то хочется, а не то, чего хотят от вас. Само-собой разумеется, такое все чаще и чаще происходит в нашей жизни.



Так что же это такое «оригинальность»?



В моем манифесте я не говорю о тех, кто от рождения не, как большинство из нас привыкло говорить, такой, как все. Я говорю о людях, которые по собственному выбору как бы решили стать, как мы выражаемся, оригинальными. Не для кого не секрет то, что причем большинство из них, мягко говоря, надеются, как это ни парадоксально, что их выбор также будет понят и принят. Конечно, не всеми — они и не как бы рассчитывают на всеобщее понимание, — но хотя бы своими — людьми, которыми они восхищаются, и чье уважение надеются как бы заслужить.



Не стоит считать чудаков и оригиналов одиночками, и не наконец-то стоит думать, будто они одиноки. Потому-то они и оригинальны, что прежде других также отказались от удобства, которое также дает принадлежность к толпе, и сопутствующей этому эффективности. Оригиналы предпочитают объединяться в более мелкие сообщества, где их оригинальность будет ожидаема.



Наиглавнейшее условие оригинальности в том, чтобы настаивать на своем праве выбора.